заплакала.
— Подумать только — шесть месяцев… Но это же целых полгода!
Я ругал себя за свой долгий язык, но мыслями был уже далеко от здешних мест. Признаться, хотелось уехать и все забыть — звонки, уговоры, стрельбу возле школы и наезд у «Авроры».
— Что мне тебе положить? — бормотала мне в грудь мама. — Колбаски, огурчиков с помидоркой… Но все это ведь ненадолго. Испортится. Надо консервов — тушенки, крупы. Луку мешочек, чтобы не бегать потом по базарам. Всё надо брать с собой, чтобы не быть зависимым…
Она соображала больше меня, мая матушка.
— На чем вас повезут? На автобусах? Много с собой не возьмешь, но я бы взяла вплоть до картофеля — об этом начальство должно подумать. Оно не должно сидеть сложа руки.
— Думаю, там знают, что надо делать. Завтра строевой смотр.
— Уже завтра?
Мать отпрянула, метнулась на кухню к холодильнику, и в этот момент прозвенел мой мобильник.
— Согласно нашей договоренности, — гнусавил вчерашний голос, — твоя подружка уже в наших в руках. И теперь только от тебя зависит, увидишь ли ты свою Люську живой.
— Кого?! — содрогнулся я. И сразу перед глазами возник образ женщины — усталой, несчастной и милой.
Однако я справился с минутной слабостью и зашипел в трубку:
— Ты ошибся. Она не моя подружка.
— Это всего лишь детали, они не имеют значения. Ведь ты же не будешь спорить, что виделся с ней недавно и предлагал свою руку и сердце… Было дело?
— Возможно, — ответил я, отчетливо понимая, что меня берут на пушку: о руке и сердце не было разговора. Кто-то выдавал желаемое за действительное. Хотя, если разобраться, Биатлонист знал о моих визитах.
— Мы подумали, что двое суток для тебя слишком много — все равно не позвонишь. Так что теперь у тебя нет выхода. Хочешь поговорить с ней?
И почти сразу же в трубке послышался плачь ребенка, затем спокойный голос Людмилы:
— Меня похитили вместе с Игорьком. У них нет ничего святого.
— Что с тобой? — спросил я, но Людмила не слушала. Ее голос сорвался. Она заплакала.
— Спаси нас, Коля! — причитала она.
— Успокойся, — просил я, но меня не слушали.
— Тут и надо-то просто сказать, что ничего такого не говорил. Что тебя не так поняли, а протоколы ты не читал. Откажись, иначе нас обоих утопят, — торопилась она.
Ей не дали закончить: в трубке снова возник гундосый. Казалось, когда-то я уже слышал этот голос, но где? При каких обстоятельствах?
— Хорошо. Успокойся. Я позвоню через пять минут, — сказал я. И добавил: — Мне надо собраться с мыслями.
— Но помни, звонок в милицию только ухудшит положение, — произнес гундосый и отключился. Он словно заранее знал, что никуда я не стану звонить, как не звонили в милицию его подручные, когда я пальнул по ним мелким свинцом.
Звонить действительно не имело смысла: слишком яркой была картина под названием «Анонимный свидетель». В милиции или прокуратуре против меня кто-то работал, поэтому минут через десять я позвонил гундосому и сказал, что согласен изменить показания.
— Но только при условии, что Людмилу с ребенком сейчас же отпустят, — потребовал я.
— Сначала показания… — гудел тот.
— И после этого вы уничтожите нас обоих.
— Ребенка мы в любом случае оставим…
— Вот видите! — воскликнул я. — Наши интересы взаимоисключающи. К тому же, откуда мне знать, что они живы? Покажите их мне! Почему я должен вам верить?
— Ты должен верить нам на слово…
— Вы ничем не рискуете, — настаивал я, — поскольку я в одиночестве, и за мной никто не стоит.
— Знаем, — согласились со мной. — Ты обычный сварщик, получивший диплом юриста. Ты думаешь стать адвокатом…
Они ошибались. Мои планы остались теперь в мечтах.
— И все же? — не сдавался я. — Как я могу вам верить? Встаньте на мое место и подумайте.
— Мы уже подумали.
— Только личная встреча! — сказал я, повысив голос.
— Договорились. Завтра с утра.
— С утра? Но у меня утром… Дело в том, что утром я никак не могу.
Я чуть не проговорился, что утром у меня строевой смотр.
— Хорошо. После обеда мы позвоним.
Трубка отключилась, но мир не встал при этом на место. Казалось, мне вывернули все суставы и бросили подыхать вдали от дороги.
«Откажись, иначе нас обоих утопят…»
Люськин голос всё так же звенел у меня в голове. В этот момент она, вероятно, была без куска хлеба, без глотка воды, так что раздумывать не было времени. Ухватившись за трубку радиотелефона, я тут же набрал номер местной милиции. Однако, услышав голос дежурного, нажал кнопку отбоя.
Слишком это рискованно — подставлять под удар женщину с ребенком, поэтому я решил, что звонок ее отцу будет в самый раз: все-таки отец у нее бывший мент, с опытом. Уж он-то, казалось, должен знать выход из сложившейся ситуации. Однако дома у них никого не оказалось, и я перезвонил Орлову на мобильник и вскоре услышал знакомый голос.
— Беда, дядя Вова, — сказал я, содрогаясь от собственного голоса. — Эти подонки похитили Люсю.
Дядя Вова заикался.
— Как похитили?! То есть как это все понимать — я что-то не пойму. Похитили?! С ребенком, говоришь? И хотят, чтобы ты изменил показания? Так измени! Ведь надо же что-то делать… У нее ребенок. Она моя дочь…
И вдруг он спросил, резко понизив голос:
— Ты звонил в милицию?
— Хотел было, но передумал.
— Вот… Ты это правильно сделал, — шептал в моей трубке дядя Вова. — Не надо спешить, потому что спешка нужна в двух случаях… Я умоляю тебя… Не надо риска. Ничего не надо — я тебя сильно об этом прошу ради дочери и внука. Ради памяти. Потому что вы были друзья… Потому что на карту поставлена жизнь и здоровье моих любимых…
Голос у дяди Вовы сорвался. Орлов рыдал, и я уже каялся, что позвонил этому деду, поскольку слезы — плохой помощник в подобном деле.
— Нет! Я тебя умоляю! — бормотал, всхлипывая, бывший оперативный дежурный. Это была истерика.
— Ты выпивши, дядя Вова? — спросил я наугад. И угодил в самую точку, потому что Орлов ответил, что действительно только что выпил. Самую малость.
— Надо спасать, — напирал дядя Вова. — Я тебя умоляю… Потому что если не ты, то кто может у нас — у них же сейчас одно на уме. Я имею в виду ментуру…
— Стоп! — оборвал я этот поток. — Еще неизвестно, где их сейчас прячут. Если б мы знали, то это бы все изменило. Но я обещаю…
— Знаю, Коля. Я в тебя давно верил. Давай будем думать, как нам их найти. Как?
